Попытка присоединения

Страница 23

Вообразите же испуг, охвативший меня, когда я увидел, как этот помешанный выскочил из-за угла и припустился за мной вдогонку.

– Мистер Фрай! Мистер Фрай!

Я обернулся – с обезоруживающей, как мне хотелось верить, улыбкой, – высматривая свидетелей, полицейских и пути к отступлению.

Помешанный поднял, словно извиняясь, руку.

– Я вдруг сообразил, что вам невдомек, о чем я говорю, – сказал он, совсем уже полиловев от смущения и усилий.

– Ну, должен признать…

– Помните Крапчатого Джима?

Судя по интонации, эти слова должны были полностью все прояснить.

И тут до меня действительно начало доходить.

Он говорил об эпизоде из телесериала, в котором я сыграл генерала Мелчетта, – тот отдает под трибунал героя сериала, Блэкладдера, убившего, зажарившего и съевшего любимого почтового голубя генерала, а голубя этого как раз и звали Крапчатым Джимом.

Во время заседания военного суда, которое Мелчетт, не обинуясь соображениями беспристрастности, сам же и проводит, он, разъярившись, бессвязно орет на капитана Блэкладдера, называя его «убийцей фландрских голубей». Вот что кричал мне через улицу тот мужчина, а вовсе не «убийца славных кобылей»…

Телевидению присуща некая странность – ты что-то делаешь на нем и думать об этом забываешь, а истовые поклонники смотрят твою программу и смотрят и в конце концов заучивают текст в тысячу раз лучше, чем сам ты знал его перед съемками.

А еще одна западня, в которую попадает автор-юморист, связана с использованием в скетчах имен собственных. Я, подобно многим сочинителям, старался использовать географические названия в качестве фамилии выдуманных мной персонажей, а фамилии моих знакомых – в качестве географических названий.

В тот день среди моих связанных с упоминаниями крота предположений присутствовали и такие: я либо появился в какой-то телепрограмме вместе с кротом, либо дал этому животному имя «Коустон», а то и «Кетт». Я шарил в памяти, пытаясь сообразить, не написал ли я когда-то статью или, может, сыграл в рекламе, скетче, сериале, радиопередаче, фильме либо пьесе, в которых крот упоминался хотя бы косвенно: крот как мелкое животное с лапами лопатой, крот как внедренный в чужую разведку агент, крот как горнопроходческая машина, крот как обозначение слепца, крот, нехорошо обошедшийся с Дюймовочкой, – я перебрал все. Как-то раз мы с Хью Лаури сочинили скетч о людях, которые коллекционируют фарфоровые блюдца с изображениями «чащобных полевок», – блюдца эти расписывались прославленными на весь мир художниками и рекламировались в воскресных таблоидах. Однако от мертвого крота до «чащобной полевки» дистанция огромного размера, к тому же мы этот скетч ни разу не исполняли, не записывали и уж тем более не пускали в эфир.

Так что ниточки моей памяти стянулись одна к одной и я наконец понял, о чем говорят окружающие, лишь в тот миг, когда Джон Кетт спросил у меня, сохранил ли я еще острый интерес к кротам и не находил ли в последнее время мертвых.

И твердили они об этом дурацком кроте вовсе не потому, что он был самым сенсационным животным, какое забегало в Коустон со времен Черной Смерти, не потому, что он стал героем анекдота, сыгравшего особо знаменательную и любопытную роль в жизни деревни. Теперь-то я знаю то, чего не мог знать тогда, – крота упоминали потому, что жители деревни приготовили для меня небольшой сюрприз, и если бы я не вспомнил эту историю и принял бы их подарок с немым недоумением, все, в том числе и я, оказались бы в положении до крайности неудобном.

– Странно, что вы все еще помните того крота, – сказал я Джону Кетту, когда он повел меня к человеку, отвечавшему за звуковую систему (в каждой деревне имеется хоть один знаток микрофонов и магнитофонов).

После того как мне объяснили принцип работы усилителя и дважды показали местоположение микрофонного выключателя, я спросил у Джона Кетта, помнит ли он, в свой черед, тот случай, когда я так и не решился войти в его класс и передать посланные мисс Меддлар результаты контрольной работы. Он немного подумал и улыбнулся, словно извиняясь.

– Нет, – сказал он, – боюсь, не помню.